Сказка «ПРЕМУДРЫЙ ПИСКАРЬ»


Жил-был пескарь.
И отец и мать у него были умные, помаленьку да полегоньку аридовы веки в реке прожили и ни в уху, ни к щуке в хайло не попали.
И сыну то же заказали.
«Смотри, сынок, — говорил старый пескарь, умирая, — коли хочешь жизнью жуировать, так гляди в оба!»

А у молодого пискаря ума палата была.
Начал он этим умом раскидывать и видит: куда ни обернется — везде ему мат.
Кругом, в воде, все большие рыбы плавают, а он всех меньше, всякая рыба его заглотать может, а он никого заглотать не может.
Да и не понимает: зачем глотать? Рак может его клешней пополам перерезать, водяная блоха — в хребет впиться и до смерти замучить.
Даже свой брат пескарь — и тот, как увидит, что он комара изловил, целым стадом так и бросятся отнимать.
Отнимут и начнут друг с дружкой драться, только комара задаром растреплют.

А человек? — что это за ехидное создание такое! Каких каверз он ни выдумал, чтоб его, пискаря, напрасною смертью погублять! И невода, и сети, и верши, и норота, и, наконец.
.
.
уду! Кажется, что может быть глупее уды? Нитка, на нитке крючок, на крючке — червяк или муха надеты.
.
.
Да и надеты-то как? В самом, можно сказать, неестественном положении! А между тем именно на уду всего больше пескарь и ловится!

Отец-старик не раз его насчет уды предостерегал.
«Пуще всего берегись уды! — говорил он, — потому что хоть и глупейший это снаряд, да ведь с нами, пискарями, что глупее, то вернее.
Бросят нам муху, словно нас же приголубить хотят, ты в нее вцепишься — ан в мухе-то смерть!»

Рассказывал также старик, как однажды он чуть-чуть в уху не угодил.
Ловили их в ту пору целою артелью, во всю ширину реки невод растянули, да так версты с две по дну волоком и волокли.
Страсть, сколько рыбы тогда попалось! И щуки, и окуни, и головли, и плотва, и гольцы, — даже лещей-лежебоков из тины со дна поднимали! А пискарям так и счет потеряли.
И каких страхов он, старый пескарь, натерпелся, покуда его по реке волокли, — это ни в сказке сказать, ни пером описать.
Чувствует, что его везут, а куда — не знает.
Видит, что у него с одного боку — щука, с другого — окунь, думает: вот-вот, сейчас, или та, или другой его съедят, а они — не трогают.
.
.
«В ту пору не до еды, брат, было!» У всех одно на уме: смерть пришла! А как и почему она пришла — никто не понимает.

Наконец стали крылья у невода сводить, выволокли его на берег и начали рыбу из мотни в траву валить.
Тут-то он и узнал, что такое уха.
Трепещется на песке что-то красное, серые облака от него вверх бегут, а жарко таково, что он сразу разомлел.
И без того без воды тошно, а тут еще поддают.
.
.
Слышит — «костер», говорят.
А на «костре» на этом черное что-то положено, и в нем вода, точно в озере, во время бури, ходуном ходит.
Это — «котел», говорят.
А под конец стали говорить: вали в «котел» рыбу — будет «уха»! И начали туда нашего брата валить.
Шваркнет рыбак рыбину — та сначала окунется, потом, как полоумная, выскочит, потом опять окунется — и присмиреет.
«Ухи», значит, отведала.
Валили-валили сначала без разбора, а потом один старичок глянул на него и говорит: «Какой от него, от малыша, прок для ухи! Пущай в реке порастет!» Взял его под жабры, да и пустил в вольную воду.
А он, не будь глуп, во все лопатки — домой! Прибежал, а пискариха его из норы ни жива ни мертва выглядывает.
.
.

И что же! сколько ни толковал старик в ту пору, что такое уха и в чем она заключается, однако и поднесь в реке редко кто здравые понятия об ухе имеет!

Но он, пескарь-сын, отлично запомнил поучения пискаря-отца, да и на ус себе намотал.
Был он пескарь просвещенный, умеренно-либеральный, и очень твердо понимал, что жизнь прожить — не то, что мутовку облизать.
«Надо так прожить, чтоб никто не заметил, — сказал он себе, — а не то как раз пропадешь!» — и стал устраиваться.
Первым делом нору для себя такую придумал, чтоб ему забраться в нее было можно, а никому другому — не влезть! Долбил он носом эту нору целый год, и сколько страху в это время принял, ночуя то в иле, то под водяным лопухом, то в осоке.
Наконец, однако, выдолбил на славу.
Чисто, аккуратно — именно только одному поместиться впору.
Вторым делом, насчет житья своего решил так: ночью, когда люди, звери, птицы и рыбы спят — он будет моцион делать, а днем — станет в норе сидеть и дрожать.
Но так как пить-есть все-таки нужно, а жалованья он не получает и прислуги не держит, то будет он выбегать из норы около полден, когда вся рыба уж сыта, и, бог даст, может быть, козявку-другую и промыслит.
А ежели не промыслит, так и голодный в норе заляжет, и будет опять дрожать.
Ибо лучше не есть, не пить, нежели с сытым желудком жизни лишиться.

Так он и поступал.
Ночью моцион делал, в лунном свете купался, а днем забирался в нору и дрожал.
Только в полдни выбежит кой-чего похватать — да что в полдень промыслишь! В это время и комар под лист от жары прячется, и букашка под кору хоронится.
Поглотает воды — и шабаш!

Лежит он день-деньской в норе, ночей не досыпает, куска не доедает, и все-то думает: «Кажется, что я жив? Ах, что-то завтра будет?»

Задремлет, грешным делом, а во сне ему снится, что у него выигрышный билет и он на него двести тысяч выиграл.
Не помня себя от восторга, перевернется на другой бок — глядь, ан у него целых полрыла из норы высунулось.
.
.
Что, если б в это время щуренок поблизости был! ведь он бы его из норы-то вытащил!

Однажды проснулся он и видит: прямо против его норы стоит рак.
Стоит неподвижно, словно околдованный, вытаращив на него костяные глаза.
Только усы по течению воды пошевеливаются.
Вот когда он страху набрался! И целых полдня, покуда совсем не стемнело, этот рак его поджидал, а он тем временем все дрожал, все дрожал.

В другой раз, только что успел он перед зорькой в нору воротиться, только что сладко зевнул, в предвкушении сна, — глядит, откуда ни возьмись, у самой норы щука стоит и зубами хлопает.
И тоже целый день его стерегла, словно видом его одним сыта была.
А он и щуку надул: не вышел из коры, да и шабаш.

И не раз, и не два это с ним случалось, а почесть что каждый день.
И каждый день он, дрожа, победы и одоления одерживал, каждый день восклицал: «Слава тебе, господи! Жив!»

Но этого мало: он не женился и детей не имел, хотя у отца его была большая семья.
Он рассуждал так: «Отцу шутя можно было прожить! В то время и щуки были добрее, и окуни на нас, мелюзгу, не зарились.
А хотя однажды он и попал было в уху, так и тут нашелся старичок, который его вызволил! А нынче, как рыба-то в реках повывелась, и пискари в честь попали.
Так уж тут не до семьи, а как бы только самому прожить!»

И прожил премудрый пескарь таким родом с лишком сто лет.
Все дрожал, все дрожал.
Ни друзей у него, ни родных, ни он к кому, ни к нему кто.
В карты не играет, вина не пьет, табаку не курит, за красными девушками не гоняется — только дрожит да одну думу думает: «Слава богу! Кажется, жив!»

Даже щуки, под конец, и те стали его хвалить: «Вот, кабы все так жили — то-то бы в реке тихо было!» Да только они это нарочно говорили, думали, что он на похвалу-то отрекомендуется — вот, мол, я! Тут его и хлоп! Но он и на эту штуку не поддался, а еще раз своею мудростью козни врагов победил.

Сколько прошло годов после ста лет — неизвестно, только стал премудрый пескарь помирать.
Лежит в норе и думает: «Слава богу, я своею смертью помираю, так же, как умерли мать и отец».
И вспомнились ему тут щучьи слова: «Вот, кабы все так жили, как этот премудрый пескарь живет.
.
.
» А ну-ка, в самом деле, что бы тогда было?

Стал он раскидывать умом, которого у него была палата, и вдруг ему словно кто шепнул: «Ведь этак, пожалуй, весь пискарий род давно перевелся бы!»

Потому что, для продолжения пескарьего рода, прежде всего нужна семья, а у него ее нет.
Но этого мало: для того, чтоб пескарья семья укреплялась и процветала, чтоб члены ее были здоровы и бодры, нужно, чтоб они воспитывались в родной стихии, а не в норе, где он почти ослеп от вечных сумерек.
Необходимо, чтоб пискари достаточное питание получали, чтоб не чуждались общественности, друг с другом хлеб-соль бы водили и друг от друга добродетелями и другими отличными качествами заимствовались.
Ибо только такая жизнь может совершенствовать пескарью породу и не дозволит ей измельчать и выродиться в снетка.

Неправильно полагают те, кои думают, что лишь те пискари могут считаться достойными гражданами, кои, обезумев от страха, сидят в норах и дрожат.
Нет, это не граждане, а по меньшей мере бесполезные пискари.
Никому от них ни тепло, ни холодно, никому ни чести, ни бесчестия, ни славы, ни бесславия.
.
.
живут, даром место занимают да корм едят.

Все это представилось до того отчетливо и ясно, что вдруг ему страстная охота пришла: «Вылезу-ка я из норы да гоголем по всей реке проплыву!» Но едва он подумал об этом, как опять испугался.
И начал, дрожа, помирать.
Жил — дрожал, и умирал — дрожал.

Вся жизнь мгновенно перед ним пронеслась.
Какие были у него радости? Кого он утешил? Кому добрый совет подал? Кому доброе слово сказал? Кого приютил, обогрел, защитил? Кто слышал об нем? Кто об его существовании вспомнит?

И на все эти вопросы ему пришлось отвечать: «Никому, никто».

Он жил и дрожал — только и всего.
Даже вот теперь: смерть у него на носу, а он все дрожит, сам не знает, из-за чего.
В норе у него темно, тесно, повернуться негде, ни солнечный луч туда не заглянет, ни теплом не пахнет.
И он лежит в этой сырой мгле, незрячий, изможденный, никому не нужный, лежит и ждет: когда же наконец голодная смерть окончательно освободит его от бесполезного существования?

Слышно ему, как мимо его норы шмыгают другие рыбы — может быть, как и он, пискари — и ни одна не поинтересуется им.
Ни одной на мысль не придет: «Дай-ка, спрошу я у премудрого пискаря, каким он манером умудрился с лишком сто лет прожить, и ни щука его не заглотала, ни рак клешней не перешиб, ни рыболов на уду не поймал?» Плывут себе мимо, а может быть, и не знают, что вот в этой норе премудрый пескарь свой жизненный процесс завершает!

И что всего обиднее: не слыхать даже, чтоб кто-нибудь премудрым его называл.
Просто говорят: «Слыхали вы про остолопа, который не ест, не пьет, никого не видит, ни с кем хлеба-соли не водит, а все только распостылую свою жизнь бережет?» А многие даже просто дураком и срамцом его называют и удивляются, как таких идолов вода терпит.

Раскидывал он таким образом своим умом и дремал.
То есть не то что дремал, а забываться уж стал.
Раздались в его ушах предсмертные шепоты, разлилась по всему телу истома.
И привиделся ему тут прежний соблазнительный сон.
Выиграл будто бы он двести тысяч, вырос на целых пол-аршина и сам щук глотает.

А покуда ему это снилось, рыло его, помаленьку да полегоньку, целиком из норы и высунулось.

И вдруг он исчез.
Что тут случилось — щука ли его заглотала, рак ли клешней перешиб, или сам он своею смертью умер и всплыл на поверхность, — свидетелей этому делу не было.
Скорее всего — сам умер, потому что какая сласть щуке глотать хворого, умирающего пискаря, да к тому же еще и «премудрого»?

Премудрый пискарь или пескарь?

Согласно нормам правописания XX века, слово «пескарь» в этой сказке традиционно пишется через «и» — «пискарь», в том числе в современных академических (с комментариями) изданиях Салтыкова-Щедрина.
Некоторые детские иллюстрированные неакадемические издания называют главного героя согласно современным нормам — «пескарь».

_

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *